А day in the life

К старому библейскому спору

Fri, 06 Jun 2008 13:58:31 GMT

Сначала был актуальным спор философов, которым любую бы чушь молоть, лишь бы не работать -- спор о первичности курицы и яйца. Потом все как-то плавно сместилось на гендерные темы. Мужики говорили, что коль скоро Еву сляпали из ребра Адама, то ей самой судьбой предписано быть второй, и, как у каждой кости у нее, соответственно и мозг -- костный. Женщины на это возражади, что господь Б-г просто сначала тренировался на Адаме, как на черновике, что бы создать что-то более совершенное (не могу не заметить, что до тех пор он, Б-г, как-то не пользовался черновиками и тем не менее ему все нехуёво удавалось: там, отделить свет от тьмы, разделить твердь и сушу,..)

Неожиданное продолжение этот спор получил при создании фильма "Пятый элемент". Люк Бессон ехидно заметил Миле Йовович, что женщина-таки не вторая даже, а пятая в этом списке элементарных вещей.

На что Мила Люку резонно заметила:

"Вообще-то, Люк, мужиков в этом списке вообще нет"...

А я вот люблю рекламу. Ту самую, по телеку. Во-первых, она позволяет перекурить и посцать. А это очень важно. Вот есть такие очень интересные каналы по кабелю -- TV1000, TVXXI, Эксплорер и Хистори. Круглосуточные каналы публицистики и фильмов. Идут, падлы, без рекламы вообще. Боишься отлучиться, что бы чего интересного не пропустить. Сучишь ногами, ерзаешь, а уйтить никак нельзя. Очень неудобно.

А с другой стороны, она ведь и сама по себе очень интересная. Вот, смотрю я на днях, рекламную паузу. Заметьте, что смотрел по телеку -- уже и не помню. А рекламу помню. Хоть и невнимательно смотрел.

(Должен заметить, я ваще тип невнимательный и рассеяный. Вот давеча Аёка опять сидит на "однокласникиру", чего-то впяливает, а я мимо прохожу, бросаю скользящий взгляд на моник и говорю: "О, какая симпатишная девочка!!! Кто это?" Аёка мрачно смотрит на меня и говорит: "Ты что, Бертич, совсем даун-андерграунд? Это же Лена Коркина!" Застремался я, стыдно стало...)

Так вот, смотрю я невнимательно рекламу, а там ролик каких-то бритвенных станков идет, "Слалом плюс" называются. И такой текст -- "С лезвием "слалом-плюс" ни одна девушка не сможет вам отказать".

Блять, отвал башки какой-то. Конечно, ни одна девушка не решится отказать, когда у чувака лезвие "слалом-плюс" в руках. Я бы сам со страху обосрался!

Диалог

Thu, 29 May 2008 11:57:04 GMT

-- Привет. Чем занимаешься?

-- Равшанингом и джамшутингом.

-- Чем-чем?

-- Ремонт делаю. Вьябываю, как бригада пьяных молдаван.

-- Почему пьяных?

-- Да потому что ремонт делаю ХУЁВО!!!

Пойтить куда-нить...

Wed, 28 May 2008 10:53:45 GMT

Еду сегодня я в маршрутке, тупо пялюсь на придорожные банеры. Вижу, приглашают в какой-то найт-клаб, и типа такая замонуха -- "Блондинки проходят бесплатно".

И сразу захотелось мне завалиться в брызгу пьяным в это заведение, подойти к рамке металлоискателя и развязно сказать:

-- А меня -- бесплатно...

И когда сервантообразные охранники спросят меня, типа, чего это, ты ж не блондинка, я бы с чувством глубокого превосходства ответил:

-- Нет. Я просто тупой!

Но, чую, не пустили бы меня серванты с антресолями. Не видят они за формой содержания. А, с другой стороны,

УМИЩЕ-ТО КУДА ДЕВАТЬ!!!!!

Чай без сахара

Mon, 19 May 2008 16:11:23 GMT

Есть у меня один знакомый -- не пришей ни к чему ничего. То ли друг знакомого, то ли приятель друга. Короче, встречались в общей компании довольно часто, но плотно не общались. Меня, как известного любителя и коллекционера всеразличнейших фриков, паталогов, придурков и прочих отклонений от среднестатистической нормы, очень насторожил один момент. Этот тип не любил сладкое.

Вот вы скажете: "Ну и что? Многие не любят. За это не расстреливают. Пока..." Да, соглашусь я. Более того, я сам сладкое не ем -- зубы плохие, ныть начинают. Но этот крендель на любое предложение дессерта реагировал очень болезненно. Как-то паталогически болезненно. Достаточно вспомнить, как мы большой компанией проснулись с жутчайшего ацетальдегидного отравления на даче у моего друга Мартина, и его жена Татьяна предложила за завтраком в летней беседке намазать тому круассан джемом. Я впервые видел, как с мужиком случается совершенно женская истерика. Он на это невинное и весьма деликатное предложение отреагировал примерно как же, как восемнадцатилетняя блондинка реагирует на вопрос: "Чего так плохо выглядишь? Климакс тяжело переносишь?"

Мало сказать, что меня это заинтересовало. Я вышел на охоту. Кароч, там же на даче сидим у постреливающего искрами мангала, сильно сытые, очень пьяные, слово за слово, мордой по стОлу, ну и разговорились. (Нужно отметить, что коммуникативные журналистские рефлексы как-то при необходимости срабатывают и в совершенно неофициальной обстановке.) И рассказал он мне страшную историю. Челы, реально страхуенная история...

(В дальнейшем -- от первого летса)

-- Была однажды у меня подружка. Не суть важно, кто, суть важно -- что. Что жила она в Ангарске в малосемейной общаге какой-то автотранспортной колонны. Такая, знаешь, коридорного типа: длинный, сквозь весь этаж, хордой, коридор, по обеим сторонам -- комнатки-однюшки, общая кухня, общий туалет, а вместо душевой -- какая-то странная херь, называлась типа "бельевая" или там еще как-то, не помню, такое место, где в большой пустой комнате, всей до потолка в коричнево-матовом совковом кафеле, стояли в ряд три ванны, и там, короче, и мылись, и стирали, и волосы на лобке брили, и белье развешивали, и все подряд, часто -- одновременно. В комнатах естественных источников водоснабжения нет. Там вообще ничего нет, потому что места ни подо что нет, стол, кровать и ниша для белья, холодильник уже в коридор из двери вываливается.

Я довольно часто у нее зависал, от часа на быстрый фак до пары суток, сравнительно регулярного секса ради. Однажды под вечер, когда дело шло к неизбежной, как закат Европы, эрекции, она вдруг заявила: "Что-то мы как-то миссионерски фачимся, будто в законном браке не первый десяток лет живем". Я говорю, мол, а хуле тебе надо, кукла? Она заявляет: "Ты прям как порнухи ни разу не смотрел. Придумай чо-нить!" Я говорю, мол, ты охуела, подруга, давай мужиков позовем из соседней секции, устроим жоскую групповуху. Она, такая, вся разобиделась. Я ее спрашиваю: "В чем дело, крошка? Чем же я тебя обидел, может, что не так сказал?" А она, печально так, отвечает: "Я же просила чего-нибудь нового, необычного. А ты... Ты думаешь, пока ты где-то шляешься, чем я тут занимаюсь? Как раз в соседней секции..." Я, естественно, приподохуел, а она вдруг подскакивает на кровати, всплескивает ручками и говорит: "Вылижы меня, мой жеребец!" Я сразу в отказняк: "Э-э, нет, дарлинг пуссикэт, на то слово, об которое язык сломаешь, ты меня не разведешь. Не сегодня. Не в этой жизни. И не в этой секции ваще!"

Она натурально обиделась. Дибил, говорит, природой обиженный и интеллектом не обремененый. Ты что, в самом деле под видюшник никогда свой пупырышек не топырил? Не смотрел затертые и забрызганные непонятной липкой субстанцией видимокассеты с записями германской кино-фирмы "Магма" -- это такой дайджест из немецких порнофильмов, где на трехчасовой кассете реально три часа дасистфантастиша и конкретно не хватает рекламных пауз, потому что организм с нагрузкой не справляется. Там настоящие членоголовые чуваки облизывают взбитые сливки с интимных мест своих боевых лошадей. То есть -- подруг, (прости, Ксения, не хотелось обидеть.)

Я говорю: "Какие еще сливки! У тебя из молочных продуктов в холодильнике только прошлогодняя сметана, покрытая толстым слоем пеницилина, так что ты даже от сочетанных гангрены и сепсиса не умрешь". А она так ручкой делает, типа, спокойно, чукча, олени уже за холмом. И говорит: "Много ты знаешь про мой холодильник. Там, между прочим, есть пол-банки яблочного повидла. Доставай -- и за дело".

И, натурально, растягивается на пузе, блаженно потягивается и игриво поводит жопой из стороны в сторону. Я послушно достаю эти сгнившие трупики мичуринских плодов, щедро размазываю по всему тылу моей похотливой подруги. То есть -- по всей, от пяток до затылка. Она в предвкушении уже вибрирует телом высокочастотно. А я вывалил язык, как бобик на жаре, и давай повидлом запитываться. Начал с самого вкусного. С жопы, разумеется. Но, обработав языком правую мускулюс глютеус (большую ягодичную мышцу), я почувствовал легкое отвращение к яблочному повидлу. Нельзя сказать, что моя подруга обладала выдающейся задницей, но разделите площадь одной второй средней женской задницы на стандартные бутерброды, и вы поймете, что после такого количества повидла, как говорил Винни-Пух, "и можно без хлеба", к любому приторному продукту стойкая идиосинкразия вырабатывается мгновенно.

Приступая к левой половине жопы я почувствовал, что яблочным повидлом наелся на всю оставшуюся жизнь, а если поверить в теорию реинкарнации -- то и на несколько последующих жизней включительно. Я впервые осознал, что "оскомина" -- это не просто слово из восьми букв, а реально существующее явление. И, уже подбираясь к кобчику, я сдался.

"Это", -- говорю я, еле ворочая липким, как лейкопластырь, языком, -- "а попить ничего нет?" "Нет", -- безмятежно отвечает эта ссука. -- "А что такое?"

И тут я осознал гибельность нашего общего положения. Если я-то еще мог натянуть штаны и сбегать в конец коридора в общую кухню и залить ледяной водой из под крана этот омерзительный приторный вкус во рту, то моя охочая до идиотских эксперементов кошечка...

Она еще лежала передо мной, спокойная и безмятежная, а на ее спине и ногах напалмовым ожогом застывала корочка яблочного повидла, лопающаяся и пузырящаяся при каждом вдохе. Картина была, конечно, совершенно идилическая, но я совершенно себе не представлял, как она будет все это с себя смывать. А главное -- чем.

Дальнейшие пол-ночи обратились жутчайшим кошмаром моей жизни. Она металась по комнате, брызгая ядовитой слюной изо рта и нежнейшим яблочным повидлом -- со спины. "Ты мужчина или хуй в брюках? Сделай что-нибудь!" -- орала она так, что соседи в недоумении даже не стучали в стену. Достаточно вспомнить, что она предложила помочится ей на спину... Но мне было нечем -- чортово повидло сожрало все запасы жидкости в моем организме. По венам, тяжело и вязко, ползло повидло...

~~~

Чем закончилась эта история я уже и не помню. Да это и не важно. НО, если так случится, что этот крендель придет ко мне в гости, при всей моей глумливости и циничности у меня не наберется жестокости на то, что бы предложить ему чай с сахаром...

PS к позапрошлому посту

Wed, 14 May 2008 15:08:55 GMT

Это непередаваемое ощущение.

Набухаться во вторник после работы с друзьями. Пропустить за этим увлекательным занятием последнюю маршрутку. Завалиться толпой домой к своему семитскому другу Варелко. Бухать еще и там до часу ночи. А в восемь часов утра вывалиться на улицу, полную свежего аромата распускающихся листьев. Нагло выпросить у девушки ее последнюю двадцатку, купить пива,..

И потом выгребать на забитом угрюмыми пролетариями автобусе из Новоляги (это такие местные Люберцы).

И при этом слушать "Канон ре-мажор" Иохана Пахельбеля в исполнении струнного квартета.

Это даже не адреналин. Это десять кубов чистого эндорфина.

Кто-то мне как-то рассказывал про так называемые "экзистенциальные поступки". Так и не понял, чо это за херь, нужно потом будет у Сережи Longobarda Шмидта спросить. И я не настаиваю, что в моем поведении было что-то экзистенциальное -- ведь для подобного поступка, если я правильно понял, необходим вызов обществу.

Ничего вызывающего в моем поведении не было. Я ехал и улыбался солнцу. Если это раздражало новоленинских гопников, детей рабочих кварталов, то я не виноват. Я не хотел. Мне просто нравилось В С Ё . Я любил весь мир. Прекрасный и безобразный, противоречивый и однозначный. Поливариантный и линейный. Пофек. Людил -- и всё.

Просто мне кажется, в этом была какая-то невыносимо прекрасная эклектика, осязаемая неосознанность, осуществленная нереальность -- всё это и струнный квартет. И простите мне мой старофранцузский. А если не простите... ну и хуй на вас.

Не умышленно подслушанное...

Wed, 14 May 2008 01:08:26 GMT

Вчера в маршрутке случайно подслушал разговор двух компьютерщиков. Судя по предыдущему их общению -- довольно серьезных то ли сисадминов, то ли программеров. Если есть разница...

Один другому:

-- Ты со своим компом разговариваешь?

Другой одному:

-- Конечно.

Один другому:

-- А ты с чем разговариваешь, с монитором или системником?

Опять...

Mon, 12 May 2008 17:20:20 GMT

Я человек ахуеть какой впечатлительный. На музыку особенно. Точнее говоря -- исключительно на нее...

Время от времени, перечитывая свое малоосмысленное даже мною самим жуЖЖание, (с неизменным, надо сказать, удовольствием), я натыкаюсь на излишне экзальтированные посты, как правило -- пьяные, которые на утро хочется снести к ебеням. Но уважение к нетленности печатного слова сказывается. Тем более -- своего. Как я на днях заявил в телефонном разговоре своему другу Максиму Ушакову, "Михаил Афанасьевич сказал, что рукописи не горят. Не будем вспоминать Гоголя... Но ведь их можно просто выбросить!" Так вот, эти посты касаются музыки. Натыкаясь на них я обычно тупо и надолго задумываюсь: "А что же хотел сказать аффтор???"

Я, в силу возраста, точнее -- возраста среднего, еще точнее -- его неминуемого кризиса, человек консервативный. Поэтому уже предпочитаю всему новому давно знакомые книги, фильмы, мультики,.. музыку в том числе. На новое ведусь крайне неохотно, болезненно, заранее ретроградски отрицая. Но с музыкой у меня вечно происходит какая-то околомистическая херь.

Временами я впадаю в ажиотацию, услышав что-то, кажущееся совершенно нереальным. Тот же "Флёр" вспомнить... Сколько я человек на него подсадил -- героиновые пушеры тоскливо курят злой бурятский гандж где-то за дальним углом... Наверное, это обычная судьба несостоявшихся музыкантов -- думать, что есть только признанные (в основном тобой же и давно) рок-стары и ты. И нет ничего, кроме этих двух точек взаимного жизненного натяжения. Ну, есть какая-то там попса, но это ведь и не музыка вовсе, а какой-то конструктор "Сделай сам" для небесталанных людей, типа того же Макса Фадеева. И тут оказывается, что есть. Что музыка не умерла, вместе с Джоном Ленноном (а ведь в том печальном декабре газеты выходили под заголовками "День, когда умерла музыка"), и ракынролл тоже вовсе не почил в бозе с песней БГ "Ракынролл мертв". Есть и женщины все накрест-поперек в пороховницах, и порох в русских селеньях крупным оптом на развес. И музыканты...

Но не об этом сейчас. Есть один очень странный, сакральный и культурологический жанр в музыке. Бывает так, что мы слышим мелодию, впадаем в какое-то необъяснимое уютное состояние, идущее прямиком из детсва, и как правило даже не отдаем себе отчет, откуда оно берется. Я называю это "феномен Рыбникова" (звучит прямо как "эффект гаммельнского Крысолова"). Феномен объясняется просто. Самый тупой человек, простите за банальность, "родом из детства". Пусть он был двоечником, ненавидел читать, а любимым трагическим героем для него был Волк из "Ну, погоди!" Но невольно все мы до костей выварились в том бульоне, на растопку котла которого пошли наши родители. Мы не видели, но смотрели эти фильмы. Мы, не прислушиваясь, слушали эту музыку.

И вот Рыбников. Никто не прадставляет на самом деле, насколько его творчество растиражировано. Оно звучит в каких-то эаставках, бэк-граундом в фильмах, документальных и телевизионных (в познесоветские времена был такой телевизионный фильм "Мгновения спорта". Его хронометраж составлял десять минут. Поскольку тогда рекламы не было, и трудно было точно согласовать время выхода в эфир "телепедерач", как говорит одна моя острейшеумная знакомая Таня миссис Ланге, этот фильм ни-о-чем пихали во все прорехи. Какая там была музыка!!! И, что в данном случае крайне ценно -- ни одного слова, ни в кадре, ни за.).

Звучит настолько часто и уже давно, что мы не воспринимаем это как музыку. Мы воспринимаем это как чистое настроение. Это естественно, как дыхание, и бесприметно, как "музыка народная, слова неизвестного автора". Что бы понять, что я имею ввиду посмотрите любой выпуск "Ералаша". Там постоянно за кадром что-то звучит. Это то, что заключено в понятии "музыка детства", но ведь диск с таким названием вам ни в одном ДВД-салоне не продадут. А тем не менее это та самая културологическая составляющая, та изначально-архетипическая координата, которая есть в любом... скажем, жильце дома в котором я живу. Не сказать, что объединяющая, но все же, все-таки...

Давным-давно, когда слово "Интернет" еще не встречалось ни в одном самом продвинутом словаре, у меня появился очередной заёб. Один из бесчисленного множества, зато стоявший в почетном топ-тене внутреннего рейтинга. Я искал такие мелодии. Я помню с чего это началось. Есть такой пронзительный фильм "Был месяц май", его раньше крутили каждое 9 мая, как "Иронию судьбы" на Новый год. Но последние годы нам крутят всеразличнейшее пропагандистское гавно, типа "Последнего подвига Емельяна Пугачева" или "46-я ошибка сапера-III", где утверждается, что войну мы выиграли не у фашистоффф, а у НКВД. Поэтому той самой первой мелодии, которая звучит кодой к фильму, я пока так и не нашел...

Причудливы злые извороты памяти. Как говорил генерал Шарапов, "у каждой загадки на конце разгадка, только до правды семь верст, и все -- лесом". Я с трудом вспоминаю вчерашний день. Я не помню дня рождения своей матери. Я постоянно забываю какая рука у меня правая, ориентируясть только при ходьбе на ноющую боль в правой раздробленной пятке. Но я помню, что я учился в выпускных классах, когда в Иркутск приехал какой-то детский японский ансамбль народных инструментов -- видимо, из города-побратима Канадзавы в рамках культурного обмена их фольклора на наших мальчиков-туберкулезников из ансамбля ложечников тубдиспансера. Я запомнил, как они назывались -- "Маримба Понес". И, совсем невероятное, тогда, лет сто-сто двадцать назад, я запомнил название этой композиции.

Ян Пахельбил, "Канон".

Впоследствии оказалось, что телевизионщики, как им и полагается, все переврали, не Ян, а Иохан, не Пахельбил, а Пахельбель. Да и "Канон"-то оказался, кажется "Канон ре-мажор". Но слово "Канон" я запомнил отчетливее, рельефнее, осязаемее, чем первый секс, чем первый винтовой приход, чем самый счастливый августовский, старое мальтийское золото на темно-синей парче неба с тяжелой геральдически-зеленой листвой, день детства.

Я искал эту композицию, изящную вещичку в стиле барокко, много долгих лет, забывая, но неизменно вспоминая. Вчера я нашел ее. Что сказать. Как О. Бендер, грусно "Сбылась мечта идиота"? Да ну, глупости. У нее есть тот самый "феномен Рыбникова". Слушающий ее современник не может отделаться от ощущения чего-то давно и хорошо знакомого, но не может вспомнить -- откуда. Дело в том, что ее очень часто втыкают (иначе и не скажешь) во все сцены голливудских фильмов, в который происходит светский прием где-нибудь в посольстве. Ну, там мачи во фраках, бледи с голыми жо... спинами, афро-американские нигеры разносят шампанское на подносах, а на дальней выгородке обязательно играет струнный квартет. Будьте уверены, играет "Канон". Собственно и поиски, увенчавшиеся успехом, были напрямую справоцированы фильмом со Стивом Сигалым "Вне досягаемости". Хотя я сразу вспомнил еще одну аналогию. Это когда очередной маньяк-эстет, типа Ганьки Лектора разделает себе на обед очередную человеческую особь, он обычно наслаждается в предвкушении обеда, как-раз прослушивая классическую музыку (вот мне сразу и представляется "Канон", хотя источников прямо сейчас указать не могу.), этак, знаете, с одухотворенным лицом дерижируя себе окровавленными пальцами с холеными ногтями и маникюром...

В алкоголе меня раздражает только одно. Первый глоток эйфоричен. Оргазмичен. Этот миг объединяет тебя со Вселенной (в этом отличие алкоголя от наркотиков -- последние как раз наглухо замыкают человека в себе. Хотя эффект тот же...) Но уже после второго начинается бессмысленная гонка организма за этим ускользающим ощущением. Организм всегда проигрывает. Алкоголь -- полностью истребляется. Побеждает только утренняя головная боль, отвращение к себе и ощущение враждебной подлости (в других источниках -- подлой враждебности) окружающего мира.

Так вот, "Канон" похож на первый и единственный глоток грамотно согретого отличного коньяка, когда после ненавязчивой терпкости дивного аромата в носоглотке (ненавижу слово "букет". У меня вообще на цветы ужастная идиосинкразия.) ты проваливаешься, как на "американских горках", куда-то в воздушную яму черной дыры -- вместе с ухающим по пищеводу глотком и оттуда, как гриб атомного взрыва, по всему телу разливается нежное, доброе тепло.

Кто сказал, что коньяк клопами пахнет? Да, пахнет. Это вам просто враги, мировая сионистская закулиса, сушеных клопов в паленую конину насыпала. Из зависти, что кошерного коньяку не выпускают...

Короче, еду я сегодня на работу, как имбецил улыбаюсь, легко и беззаботно.

Понедельник? А меня не ебет!

Не место красит человека...

Tue, 08 Apr 2008 14:39:50 GMT

Около супермаркета, рядом с мусорной урной, сидят два бомжа, грязных, одетых в лохмотья, в общем типичные городские Гавроши преклонного возраста. Между ними – россыпь добытых из урны окурков. Они блажено затягиваются разномастными и разнокалиберными бычками и жмурятся на солнце.

Один из них берет из россыпи практически целую сигарету, прикуривает ее от предыдущего окурка, и тут выясняется, что она с «дырочкой в правом боку», прямо возле фильтра – видимо в урне ее прожег соседний, не затушенный окурок. Из пробоины начинает струиться дым.

-- Аркадий Сергеевич!

-- Что, Алёша?

Второй бомж молча указывает на этот дефект грязным пальцем с обломанным ногтем. Первый, Аркадий Сергеевич, пожимает плечами и с ленивой небрежностью говорит:

-- Это «Парламент-лайт»…

-- Вы к чему это? – изумляется Алёша.

Тогда Аркадий Сергеевич одной рукой подносит окурок Алёше к глазам, а грязным пальцем с обломанным ногтем второй руки указывает на прожженную у фильтра дырочку и весомо роняет:

-- Перфорация!

В Академе даже бомжи с высшим образованием и изысканными манерами…

6х6

Sun, 06 Apr 2008 03:27:15 GMT

(c) и кросспост из самой замечательной в мире Анки

Срать в каменты, сильно не изощряться =)

UPD. Аёка зарегистритрована на сайте косметики "Гринмама". Чего-то вечно оттуда выписывает, покупает, бегает за посылками на почту, бонусы какие-то там себе набирает... Что бы бонусов было ровно в два раза больше, она и меня там зарегила. Сегодня утром прибегает к компу, лезет в инет и говорит мне:

-- "Гринмама" всегда поздравляет с днюхами, тебе там должен подарок придти.

Залезла на сайт и слегка изменилась в лице. Кароч, чувихи с "Гринмамы" прислали мне на бёздник карандаш-тени для век "Виноград". Так что, встретив меня на улице не удивляйтесь, не надо кричать "Ахтунг!" Не пропадать же хорошей вещи... =)))

История болезни. Полный анамнез. (кульминация)

Fri, 04 Apr 2008 16:16:41 GMT

В операционной все начиналось настолько буднично и банально, что если бы не слепящая белизной нечеловечноость, или, точнее – без-человечность этого огромного пространства, то это мало бы чем отличалось от ощущения, что я пришел просто сдавать кровь из пальца. Операционная сестра сказала «Ложись!» -- и я элегантно улегся на операционный стол, скрестив в лодыжках ноги. «Ноги не скрещивать!» -- немедленно последовал категоричный окрик. Я лег по стойке «смирно». Было довольно прохладно, а ноги в бахилах немилосердно потели.

Никто никуда не торопился. Оперсестра неторопливо и даже как-то флегматично бродила вокруг стола, подкатывала какие-то «сервировочные» столики на колесиках, щелкала кнопками, тумблерами и рубильниками аппаратуры. Потом сделал два легких отмахивающих движения у моих плеч – и оказалось, что операционный стол представляет собой крест, на котором меня немедленно распяли, как экспериментальную лягушку, привязав руки за кисти к перекладинам. Я смотрел в потолок и от скуки, в ожидании всепримиряющего наркоза, нервно шевелил ступнями ног.

На левое плече одели манжету тонометра, в правый локоть воткнули иголку капельницы, а на средний палец одели «наперсток» -- видимо, тот самый датчик, который рисует сердечное биение ломаной линией на осциллографе и ритмично пищит во всех голливудских фильмах, где главные герои попадают в реанимацию в состоянии комы. Я безучастно пялился в потолок. Потолок был слепящее-белым, в шахматном порядке расчерченным на правильные квадраты гипсокартона и ламп дневного освещения. Даже в этой геометрической решетке было что-то безжалостно-бесчеловечное.

Потом пришли та самая Ирина Викторовна и ассистирующая медсестра. Хирургиня бесстыдно обнажила нижнюю часть моего уже синюшного тела и сказала:

-- Не бойся, мы просто обработаем кожу.

И тут на меня обрушилось ощущение, что живот с пахом залили жидким азотом – от ледяного состава сразу начало трясти крупной дрожью, и нестерпимо жгло выбритый лобок. Поэтому, когда наконец подошел мужик-анестезиолог с добрым бородатым лицом толстовца-раскольника, я обрадовался ему, как родному папе. Он спросил, как меня зовут – видимо, что бы просто плавно завязать светскую беседу – потом одновременно ободряюще и успокаивающе сказал:

-- Все будет в порядке, сейчас будем спать.

«Блядь, да уж пора бы», -- хотел завопить я, но портить отношения с анестезиологом в этот момент совершенно не хотелось. Уж не знаю, по какой причине… Тем временем дружная бригада уже общалась с применением какой-то лётной лексики:

-- На чем пойдем?

-- Пойдем на колипсоле, … и .., -- ответил нарколог. Из трех лекарств я знал только первое, довольно распространенное в наркоманской практике. Оперсестра вколола шприц прямо в капельницу, а анестезиолог умиротворяющее сказал:

-- Сейчас во рту появится цветочный привкус, не пугайся, так и должно быть.

Привкус немедленно появился и я облегченно сосредоточился на ослепительном шахматном потолке. Немедленно проявились забытые наркоманские рефлексы – я быстро выделял изменения в сознании, происходящие под влиянием наркоза. Внешне ничего не изменилось, просто реальность где-то глубоко в мозгу стала отдаляться, откатываясь за ватную стену безразличия. «ПрИход», -- всплыло в мозгу определение состояния и сразу вслед за этим…

Тут я вынужден сделать небольшое лирическое отступление. Мой друг Слава Х. (куда же без него, даже в операционной, в разгар священнодействия!..) категорический противник экстремальщины, выражений цинизма, антисоциального поведение и вообще любой «внесистемщины». До сих пор в нашем тандеме всем перечисленным грешил и бравировал я. И только в одном я всегда мучительно завидовал Славе – в отличии от него я никогда не бывал под общим наркозом.

«Это ужасно!» -- восклицал Слава, не подозревая, что я скрежещу зубами от зависти. – «Это все равно, что умирать! Погружаешься в какую-то темноту, бездну, а потом приходишь в себя – словно выплываешь из бесконечного мрака на свет, и не представляешь, сколько времени прошло, тебя просто не было в этом мире! »

Так вот, хуйня все это. Не было никакого мрака, улетания из света в черную трубу, тоннельного этого пресловутого эффекта не было. Я ждал погружения в эту беспросветную пучину, пялился на кристаллическое чередование ослепительно-белых квадратов на потолке и цеплялся за сознание, что бы как можно точнее зафиксировать последний миг реальности. Картинка в глазах вдруг замылилась, словно кто-то неосторожно сбил фокусировку объектива, геометрический рисунок потолка превратился в одно сияющее белизной пятно.

Потом я вдруг осознал, что пристально смотрю в слепяще-белый потолок, в шахматном порядке расчерченным на правильные квадраты гипсокартона и ламп дневного освещения -- в этой геометрической решетке было что-то безжалостно-бесчеловечное. Затем я осознал, что смотрю на него уже довольно продолжительное время и пропустил миг, когда фокус восстановился.И только потом появилось первая эмоция – это была досада. Раз я все еще на него пялюсь, значит, я все еще в операционной и ничего еще не закончилось, а может даже не начиналось.

Потом я ощутил какое-то слабое тепло на левом бедре. Рефлекторно шевельнулись пальцы и я понял, что это моя левая рука. «Раз руки отвязали, значит, операция уже прошла», -- подумал я и тут же так же тактильно обнаружилась вторая рука – она лежала на груди. Мысли появлялись по одной, медленно, как пузырьки воздуха всплывают со дна кастрюли с киселем.

Наконец я ощутил все тело целиком – не потому, что почувствовал, что оно у меня есть, а потому, что ощутил его, тела, верхней, то есть передней поверхностью грубую ткань наброшенной на меня скомканной простыни. И только после этого я осознал паляще-режущую боль в правом боку – казалось, что его распиливают циркулярной пилой. Сознание было (по-прежнему) ясным. Это подвигло меня к первым активным действиям. Захотелось как-то обратить на себя внимание.

-- Мне больно, -- прохрипел я в полголоса. Что меня услышат я не сомневался – я сам пару лет работал в отделении реанимации детской больницы и точно знал, что в послеоперационной палате сестринский пост круглосуточный. Если в ней не будет медперсонала хоть минуту, всю смену выгонят в санитарки, полы хлоркой мыть и утки с говном таскать. Нужно было просто как-то обратить на себя внимание. Однако никакой вербальной или визуальной реакции на мою прочувствованную реплику не последовало.

-- Мне холодно! – прохрипел я в полголоса еще раз. Говорить громче организм нагло отказывался, боясь напрягаться в предчувствии еще большей боли. Снова никакой реакции. «No reply», как пели «Битлз» в одноименной песне…

Я понял, что мало заявить о себе – этим тут никого не удивишь. Нужно к тому же совершить какой-то достаточно не адекватный поступок, что бы вызвать у невидимых присутствующих ответные чувства – например, простое любопытство. Хотя мыслил я достаточно ясно, я до сих пор не знаю, что подвигло меня сделать то, что я сделал. Так что приходится это решение списать на темные глубины подсознания, расторможенные наркозом. Двигаться я не мог, я мог только говорить.

И я стал даже не петь, а декламировать текст песни БГ «Тень», которая представляет из себя монолог человека, разговаривающего с кем-то молчащим – надо полагать, собственно с тенью. Выбор, что и говорить, более чем актуальный. Когда я впоследствии представлял себе, как это происходило, я не ржал в голос только потому, что было больно смеяться.

Палата реанимации. Сидит сестричка, бдит. Книжку, наверное, читает. И тут до нее доносится:

-- Откуда я знаю тебя, скажи мне, я буду рад…

(«Вот еблан! Знает он меня! Наверное, перед операцией увидел. Только хуле тут радоваться-то?»)

-- Мы долго жили вместе...

(«Ага, щаз, размечтался! Чувака конкретно глючит».)

-- Или я где-то видел твой взгляд...

(«Сцуко, чуваку память напрочь отшибло».)

-- То ли в прошлой жизни…

(«То есть перед операцией? Первый раз слышу, что бы это называли так!»)

-- На поляне в забытом лесу…

(«Чувака конкретно прет, глюки все красочнее…»)

-- Или это ты был за темным стеклом той машины, что стояла внизу.

(«По ходу этот долбоеб путает меня с водилой «скорой помощи».)

-- Напомни где мы виделись, моя память уж не та, что была…

(«Сцуко, чуваку память напрочь отшибло сильнее, чем представлялось вначале».)

-- Мы здесь просто так или у нас есть дела…

(«Кароче, он даже не врубается, что ему аппендицит только что вырезали. Просто так он здесь валяется, каг же, нашел ночлежку».)

-- Скажи мне, чем мы связаны…

(«Вот падла, еле соображает, а уже клинья ко мне бьет, кобелино».)

-- Скажи хотя бы да или нет…

(«Отъебись, мудак, не мешай читать!»)

-- Но сначала скажи отчего так сложно стало выйти из тени на свет.

Думаю, на этом месте она окончательно поняла, что из тени на свет я уже вышел достаточно, что бы откатить меня в палату. Она появилась в поле зрения, внимательно обозрела меня и кликнула санитара.

Я отчетливо помню, что седоватому худому мужику, который вез мою каталку по бесконечным больничным коридорам, я сообщил, что он похож на старика Харона, который перевозит души умерших через реку Стикс. Чем, кажется, его сильно напугал – когда он потом попадался мне в отделении, он всегда осторожно-предупредительно здоровался.

История болезни. Полный анамнез. (продолжение)

Fri, 04 Apr 2008 14:09:05 GMT

Вообще-то я сторонник медитативной неторопливости. Так сказать – ламинарного течения жизни и философского к ней подхода. Прежде чем что-то сделать долго думаю – а стоит ли? И часто решаю забить на все и предаться привычной созерцательности. Поэтому события того судьбоносного дня чем дальше, тем стремительнее выходили из под контроля. Я напоминал себе какашку, засасываемую в воронку спущенной в унитазе воды.

С четырех до шести наступил катарсис. Легкая такая агония. Меня водворили в палату и сообщили: «Операция сегодня. Во сколько – хуй его знает. Жди, тебя предупредят за десять минут. Будь готов.» И наступило самое омерзительное время во всей этой эпопее с окаянным отростком – тоскливое и безвыходное ожидание, когда придет хирург, здоровенный мужик с тупым зазубренным скальпелем в волосатых руках, в некогда белом халате, грязном и мятом, с плохо застиранными пятнами крови и, дыша густым перегаром медицинского спирта, громко и фальшиво запоет «битлов»: «Roll up! Roll up for the magical mystery tour!!!» А я ему тоненьким дрожащим голосочком подпою: «Скоро рассвет, выхода нет…»

Я не боялся операции – глупо бояться того, чего ты не увидишь, не почувствуешь и вообще где ты будешь присутствовать только формально. Раздражала необходимость ждать – хотелось поскорее закончить этот постыдный балаган и потом уже на правах «раненного на колчаковских фронтах» держаться за живот, как беременная при угрозе выкидыша, делать страдальческое лицо, оглушительно скрипеть зубами при каждом движении и прочим образом спекулировать на своем бедственном положении и наживать капитал сочувствия и утешений. Ждать этого светлого момента было невыносимо…

Поэтому когда в дверь заглянула родная сестра мимосердия, я испытал облегчение, которое чувствует человек с трехдневным запором после клизмы, восседая на унитазе.

-- Корк? – на всякий случай переспросила она и буднично сообщила, -- Пошли на операцию.

-- Кеды одевать? – зачем-то тупо спросил я.

-- Ну не босиком же! – удивилась она.

-- Откуда я знаю… как у вас тут на расстрелы водят, -- неожиданно даже для себя ляпнул я.

Шагая за ней, как телохранитель, на шаг сзади и правее, я вдруг впал в тяжелую раздумчивость, которая непосредственно самого процесса потрошения никоим образом не касалась. Есть у меня такая странная особенность думать об отвлеченных вещах в самый неподходящий момент.

Медсестра выглядела вызывающе. Это была платиновая блондинка ростом с Дюймовочку, с обтянутыми грамотно подогнанным халатиком теми самыми формами, которые у любого нормального мужика в возрасте от пубертатного до простатитного вызывают непроизвольное обильное слюноотделение. У нее были огромные василькового цвета невинные глаза и пуритански-блудливое выражение личика – сочетание, которое отшибало все мысли, кроме одной: немедленно затащить ее под ближайший пыльный фикус и начать грязно лапать.

Но думал я вовсе не об этом. Мне пришла в голову мысль, что подставлять ее пациентам мужского пола – это тщательно просчитанный бригадой больничных психологов ход, что бы мужики, существа, как известно, слабые, впечатлительные и склонные к обморокам и истерикам, не боялись следовать за этой попкой в операционный блок, думая о чем угодно (о, Господи, тоже мне, бином Ньютона –о чем!), только не о предстоящей мясобойне.

«Интересно», -- думал я, -- «А женщин в отделении на операции тоже водит двухметровый жгучий блондин с черными очами и тесным халатом, не сходящимся на бычьей шее и волосатой груди, рельефно обтекающий его лепную мускулатуру кариатиды». (Примечание для эстетов лингвистики – я знаю, кто такие «кариатиды»).

На полпути в оперблок, у поста дежурной медсестры, возникло неожиданное препятствие, в следствии которого я был уязвлен врачебной терминологией до глубины своей ранимой души поэта. Задержавшись у поста, Дюймовочка спросила у дежурной:

-- Ну что, все готово? Можно подавать?

«Меня?!! Целую Вселенную, в которой раздается музыка сфер?!! Неординарную личность с ярким парадоксальным мышлением?!! Подавать?!! Как комплексный обед в дешевом ресторане?» -- негодовало мое раздутое, как в тот момент мой же аппендикс, эго. Но возмущение было перебито их очередным психологическим этюдом, вновь погрузившим меня в болото бесплодных раздумий.

-- Кто его осматривал?

-- Ирина Викторовна.

-- А кто будет оперировать?

-- Ну, видимо САМА Ирина Викторовна! – при чем последние три слова были сказаны таким тоном, что, если я не последняя скотина, то должен был немедленно преисполниться благодарности к судьбе, что попал в столь надежные руки высокого профессионала пинцета и скальпеля.

Вместо этого я тяжело задумался – не является ли эта миниатюра давно отрепетированной и происходящей при каждом следующем предоперационном больном – тот же тон, так же произнесенное при включенном капслоке слово «САМА (САМ)». Меняются только установочные данные дежурного хирурга. Наверное, должно здорово успокаивать больных. Нет, в самом деле, представляя себе операцию в те самые два мучительных часа, которые я провел в палате, я уже подготовил себе реплику, которую собирался произнести, неловко карабкаясь на операционный стол: «А хирург трезвый? Ну, тогда я спокоен…»

Оказалось, что Ирина Викторовна в этот момент осматривала кого-то там еще.

-- Можешь идти в палату, подождать там, полежать. Я тебя позову, -- предложила Дюймовочка, лаская меня такими взглядами васильковых глаз, что я уж было подумал, что она и сама со мной полежит. Типа, что бы не очень нервничал. Однако я гордо сказал:

-- Возвращаться плохая примета.

Однако когда мы с Дюймовочкой все-таки дошли до оперблока, мою гордыню ждало еще одно испытание. В предбаннике она кивнула мне на кушетку, дала халат и сказала:

-- Одевай халат, полностью раздевайся (именно в такой последовательности), надень бахилы. Одежду я унесу в палату.

Халат надевался спереди а на спине завязывался на вязочки. Я влез в него и стал под ним суетливо обнажаться. Дюймовочка тем временем листала мою карту и нейтральным тоном заметила:

-- У тебя скоро день рождения…

«И я все таки надеюсь его отпраздновать», -- хотел добавить я, но в тот данный момент такими вещами шутить почему-то не хотелось. Я аккуратно сложил «гражданскую» одежду на кушетку, напялил бахилы и встал перед ней, выпрямившись во весь свой гигантский рост – рядом с ней это было не трудно. Она меня еще раз оглядела и сказала:

-- Ну, иди. С Богом.

-- Спасибо, -- небрежно ответил я и пошел вдоль по кишке коридора, ступая легкой, независимой походкой человека, которому на все плевать с телевышки. И тут с ужасом понял, что, если она глядит мне вслед, то видит вовсе не «независимую походку человека, которому на все плевать с телевышки», а мелькающую в разрезе чертового халата мою голую тощую задницу.

История болезни. Полный анамнез.

Fri, 04 Apr 2008 03:33:56 GMT

Ах, как хочется войти в редакционный кабинет шатающейся походкой, привалится плечом к косяку. Поразить всех восковым лицом в гамме «whiter shade of pale», и лихорадочно горящими глазами уставившись в потолок глубоким голосом сказать:

-- Я побывал за гранью. Я пережил эсхатологический катарсис. Моя сансара прервана в середине пути, и я вновь выброшен в круг перерождений. Надо как-то с этим жить дальше. После всего этого Великое Ничто уже не пугает меня. «А может быть, так надо, может быть, это искупление, и я выйду из него очищенным? Не такова ли судьба всех стоящих выше толпы людей с тонкой конституцией? Может, именно в этом искупление, очищение, великая жертва…» (как думал Васисуалий Лоханкин после того, как его бросила жена и отпиздили соседи по коммуналке)

И, когда перепуганные трепещущие девочки-журналистки сотрут об меня свои огромные наивные глаза и, не выдержав, вскричат: «Господи, да что случилось-то?!!», я обессилено прошепчу:

-- Мне… вырезали… аппендицит.

Обидно, что ничего такого не будет. Я появлюсь в редакции как обычно, проковыляю, демонстративно подволакивая правую ногу, по диагонали через весь кабинет от дверей к своему рабочему месту, сопровождаемый приветливо-ироничными взглядами своих боевых подруг по цеху. Они деликатно выдержат паузу, делая вид, что им не до чего нет дела (да, впрочем, не так уж и «делая вид»!), а потом кто-нибудь из девок-убойниц не выдержит и, цинично ухмыляясь, типа из обычной вежливости спросит:

-- Ну что, Берт, как твой аппендицит?

-- Нет у меня никакого аппендицита. Уже.., -- безразлично отвечу я и запущу машину. Действительно, ни аппендицита, ни аппендикса у меня теперь нету. Так что и говорить не о чем. Но переосмыслить произошедшее все-таки хотелось бы...

Все люди как люди, один я – урод моральный. Даже в больницу нормально попасть не мог. Все – они как? Лежат дома, прикладывают к жопе грелку, громко стонут. Наконец измученные сварливым и капризным больным родственники вызывают «скорую», складывают страдальца на носилки, собирают ему с собой два чемодана одежды и хавки. Смурные санитары выносят носилки, опасно наклоняя их набок, что бы протиснуться в типовой дверной проем, едва не роняя с них тело в подъезд, а родня приглушенными злыми голосами ругает санитаров «Да не трясите вы, человеку плохо!», больной слабым голосом отдает последние распоряжения – «… а если что, то со сберкнижки все -- в Фонд Мира…» Родные: «Ну вот, уже и бред начался, везите скорее…»

С утра в среду я ощутил в утробе некоторый дискомфорт. Если попытаться определить его вербально, то он выражался так: хотелось срать, а было нечем. Потыкав пальцем в пузо, я наткнулся на источник незначительной боли где-то правее пупка и сказал недоуменно глядящей на все это Аёке:

-- Хуета какая-та. Не хватало мне еще какого-нибудь там… аппендицита.

Не учел я только одного – Аёка за здоровьем членов нашей семьи наблюдает с такой же подозрительностью, с которой таможенник в аэропорту наблюдает за растаманом, прилетевшим с Джомейки и приплясывающей походкой идущего по «зеленому коридору» с папиросой в зубах. К тому времени, когда мы добрались до работы и я даже успел спешно сдать в номер (последнюю) статью, Аёка залезла в инет, позвонила знакомой врачихе и знала абдоминальную патологию на уровне врача-ординатора.

Когда я сдал Папе статью и подошел к Аёке на предмет «чо-та у меня какое-то несварение, поеду домой, отлежусь, подлечусь чем попало дезинфицирующим…», она взяла меня за пуговицу на ширинке и весомо сказала:

-- В поликлинике хирург до часу. Сейчас – полдень. Время пошло…

Хирурга я поймал уже на выходе из кабинета, снимающим халат.

-- Дохтур, пошшупайте пузико, опасаюсь, уж не перетонит ли часом, -- заблажил я гугнивым тембром.

Хирург мрачно одернул халат и сказал:

-- Спускай штаны и ложись на спину. Точнее говоря – на кушетку.

Равнодушно поковырявшись пальцами в животе, он молча встал, сел за стол, черкнул несколько строк в бумажку, отдал ее мне и сказал:

-- Спускайся к регистратуре, садись на жопу и жди. «Скорую» мы вызовем сами…

Бумажка оказалась направлением в больничку с диагнозом «острый аппендицит». Не прошло и получаса, как примчалась «скорая». Пока мы шли к поданной карете, меня терзало навязчивое ощущение, что врачиха меня тщательно сканировала на предмет социального статуса. Дело в том, что, как и вообще везде в нашей замечательной стране, медицина у нас в городе бесплатная, но в некоторых больницах она настолько бесплатная, что для того, что бы в них выжить, лучше заплатить – настолько дорого там обходится бесплатная медицина.

-- Где живешь? – нейтральным тоном осведомилась врачиха.

-- Здесь, в Академе, -- осторожно ответил я.

«Мало ли какой гопоты в Академ не понаехало в последнее время», -- прочитал я отчетливую мысль на лбу у врачихи.

-- Где работаешь? – нейтральным тоном осведомилась врачиха еще раз.

-- Журналистом, -- еще раз осторожно ответил я. Видимо это все и решило – журналистов, может, и не особо любят, но на всякий случай еще опасаются. Видимо, из-за вопиющей парадоксальности их профессии по отношению к расхожей фразе: они регулярно трогают говно, но воняют сами. Так я попал в благополучную клинИчку на Восьмой Советской, более известную как «больница на Баргузине».

Врачи приемного покоя поразили меня до глубины души своей либеральностью к поступающим. Если бы даже к их амбразуре подошел человек со своей головой в руке и топором в спине, они бы ему сказали то же, что и мне:

-- Направо по коридору сдай кровь. Потом – налево по коридору, в мужскую палату, -- и снова возобновили бы свою светскую беседу о цветах и пряниках. Сдав кровь я попал в «предвариловку» -- это была палата с кроватями, накрытыми матрацами, обшитыми клеенкой. Там томились в ожидании решения своей судьбы вновь поступившие: если диагноз подтвердится, то переведут в отделение, если нет – подведут к воротам приемного покоя и пнут в копчик грязным кирзовым сапогом.

Там уже валялось в произвольных позах четыре тела. Юный гопник несколько часов подряд разговаривал со своей возлюбленной, незначительно интонируя от легких эротических мотивов («…я не понимаю? Да я все понимаю! Чо я понимаю? Я понимаю когда вынимаю!») до угроз кому-то «раскрошить ебало» а самой возлюбленной «выдернуть ноги из жопы». Другим непроизвольно привлекающим к себе внимание кадром был наркоман, который постоянно невразумительно блажил на весь первый этаж, ненавязчиво намекая, что ему нужен обезболивающий укол. Первый раз в жизни я видел настолько грязные ладони. Такое впечатление, что в больницу он шел на руках. Когда выяснилось, что у него не взяли анализ крови, я решил, что у них просто не нашлось шила, что бы «проколоть пальчик». Двое других мужиков обладали неброской внешностью советских пролетариев, не вписавшихся в рыночную экономику и этим навсегда подавленных, поэтому внимания к себе они ничем не привлекали. Я откинулся на клеенчатое ложе и обреченно задремал…

От этого увлекательного занятия меня оторвал молодой парень-санитар. Через два часа… Он заговорщицки мне подмигнул, типа, камон визми райт факин нау. Он привел меня в туалет и сказал:

-- Короче, старина, нужно побрить лобок. Сам справишься?

Я представил себе, как он сейчас зажмет между указательным и средним пальцами мое поникшее достоинство и станет безжалостно размахивать лезвием, поворачивая мой стручок вправо-влево, как парикмахер нос заросшего бородой посетителя парикмахерской, и мне впервые за этот долгий день стало дурно. Я забрал у него бритву и удалился в укромный уголок.

-- Мыла у тебя нет? – мрачно спросил я.

-- Всухую обойдешься! – оскорблено ответил он и удалился.

Справился я быстро. Застегнул джинсы, промыл бритву, как приличный, и подозвал санитара. Он и говорит:

-- Покажи. А то (дословно) ты не правильно побреешь, а меня выебут.

Наверное, со стороны это была забавная картина: я, расстегнув ширинку и оттянув резинку от трусов от себя, демонстрировал ему нечто в штанах, а он внимательно туда заглядывал и одобрительно качал головой – типа, ништяк, все путем. После этого меня отвели в уютную двухместную палату, как сказал бы дружище langobard – выдержанную в эстетике аскетического минимализма. В ней было две кровати, две тумбочки, два стула и стол. Я растянулся на кровати и стал размышлять о превратностях судьбы. Отправляясь утром на работу я никак не ожидал, что уже в обед обнаружу себя пациентом первого отделения экстренной хирургии. Чудны дела твои, Господи…

Очепятки

Fri, 21 Mar 2008 23:40:24 GMT

Потянуло тут меня внезапно на классику. Неудержимо, как Штирлица на Родину, в Израиль. Какой-нибудь дегенеративный русский интеллигент бы в такой ситуации нанюхалсо кокаину и перечитал полное собрание сочинений Достоевского, а я, как нормальный, пошел в ближайший "секонд хенд" и купил две пары темно-синих джинс с классическим швом -- двойным внешним. Моя щястлиф. Что не дегенеративный русский интеллигент. Да и вообще, кокс терпеть не могу. Как любые паллиативы...

~~~

Мой семитский друг Варелко рассказал мне забавную фичу. На свою мудрую местячковую голову...

В общем, у них с Йолькой как-то так хитро выебанно настроены мобилы, что сообщают о приходе на мыло новых мессаг. В частности можно получать уведомления о том, что запостился кто-то из ими выбранных, я бы даже сказал -- избранных ЛЖецов. Единственный из немногих избранных -- это... Я скромный, не скажу кто. "Хотя это был слоненок"(с) Короче, когда у Йольки особым образом трезвонит мобила, она говорит: "Ой, бля, мыло обновилось!" Когда особым образом трезвонит мобила у Варелки, он мрачно бурчит: "Ну вот, йопта, опять спам посыпалсо..."

Но когда особым образом трезвонит мобила у обоих одновременно, они говорят: "Ага, попадалово! Берт, сцуко, в ЖыЖу отписалсо!"

Поэтому теперь, исключительно из вредительских соображений, я предпочитаю писать в дневник глубокой ночью.

Варелко, Йолько, доброе утро! Мазл тов, еврейчеги, Пурим за окном!!!

~~~

Я понимаю, что глупо в ЖыЖе обращаться к человеку, который снес свой аккаунт, но все же...

Глебушко, вернись, сабака серая, вернись, я все прощу!!! Я понимаю, что у тебя весеннее обострение, друк мой, но оно ведь у всех, не только у тебя. Вон, народ совсем охуел, Медведа презиком выбрал. Никакого чуйства йумора у этого народа... А Артурко Кларк и вовсе неудачно пошутил -- умер. Ему это показалось прикольным... НО!!! Даже они не дошли до такого приподохуения, что бы сносить свои ЛыЖы!!!

Я еду на работу. На маршрутке. Последние остановки перед работой -- Омулевского, Школа, потом и Типография. Раньше высаживался на Типографии, а теперь катапультируюсь на Омуляге, иду пешком. А все потому, что между Омулягой и Школой повесили рекламный банер НТС. А на нем -- мой друг Иван Лапшин. То есть Глеб Русин. Стою я перед ним (точнее говоря -- под ним), разговариваю вслух, про жизнь свою рассказываю, пионерские салюты отдаю, а иногда становлюсь на колени и поклоны бью, лбом в асфальт. Народ прикалывается, не понимает. Как говорил Брат-2, "вот уроды"...

Пояснения

Fri, 21 Mar 2008 21:24:31 GMT

Временами на меня нападает жуткая ЛЖе-депрессия. Думаю, любой ЖЖузер с этим знаком. Сидишь себе с мыльными глазами, тупишь, глядя в монитор, и вяло так думаешь: "А зачем? Да и к чему? И в чем, вообще, смысл? Ну, например -- жизни..."

Стимулирует, как ни странно, отток френдоф. Это такая игра. Как навалится ЛЖэ-депрессия, первую неделю тупо читаешь френд-ленту. В начале второй начинаешь регулярно лазить в профайл -- как оно там, толпиться народ? Смотришь -- толпится. Нервно курит. Недоуменно переговаривается. Ну, думаешь, хуй вам, не дождетесь. От никотина, сцуко, раньше здохнете. Если вас печальная судьба Абдулова ничему не научила, как говорит Аёка, когда я отказываюсь бросать курить.

День на десятый появляются первые эмоции -- начинаешь удивляться. Чего, думаешь, ждут? Какого ваще? Не буду! Ну нах! Чо я, нанялся?!! А народ не расходится чего-то. Их так немо спрашиваешь: "Чего, блять, заняться нечем? Што стоите? Што ждете?" А они так телепатически отвечают: "А хуле делать? Стоим, жрать не просим, чего привязался?" Думаешь, и вправду -- чего привязался. Медленно-медленно просыпается совесть. Эта дрянь, еще до конца не проснувшись, видимо чисто механически, начинает грызть. Меня. Изнутра. Глиста зубастая, мать ее, аскариду. "Ты вот тут молчишь, а в Африке негры голодают", -- говорит она сварливым голосом моего друга Славы Х. (он так обычно говорит, когда я в "Шень-Яне" в обед комплекс 4-2 не доедаю. А вот водки после меня почему-то не остается...) "Не аргумент", -- меланхолично возражаю я совести. Я вообще негров не очень, так что голодают они там, анорексией страдают или диета у них такая замысловатая -- мне попалам.

Она заходит с тыла и начинает пристраиваться. "Где твоя активная жизненная позиция? Вон СУП бесплатные аккаунты отменил. Все уже высказались, один ты в хвосте плетешься. Ну, вякни хоть чо-нить..." Я начинаю злиться: "Позволь тебе заметить, моя ебанутая совесть, что я ни в каком хвосте не плетусь, хотя бы потому, что иду в другую сторону. И до тех пор, пока какой-то там суп не отменит мяса в борще, я буду молчать, как Герасим. А тебя ждет судьба Му-Мы, при чем где-то в районе унитаза".

Но сам регулярно мониторю список друзей. Делаю ставки, кто первый слиняет. Сам себе постоянно проигрываю значительные суммы денег -- ни разу не угадал. Вот и сейчас. Глебушка Sebian нанес удар сзади... где-то в районе жопы -- ликвидировал аккаунт. Поплакал я горько, как в детстве, но писать ничего не пишу. Креплюсь. Характер выдерживаю, как труп адмирала Нельсона в бочке из под рома.

Потом думаю -- да сколько ж можно молчать-то. Негры голодают, бесплатных аккаунтов нет, а я молчу. Ладно, думаю, вякну чо-нить. Но не про негров и не про СУП. Вот такая моя активная гражданская позиция -- хуйню фсякую городить. Не в тему. И, желательно -- про себя.

"Долгое прощание -- лишние слезы"(с)

Thu, 21 Feb 2008 13:07:17 GMT

Есть в любой профессии знаковые события. Нет, вообще-то они вообще везде есть. Но в данном случае разговор о знаковых событиях применительно к профессии. В Иркутске, как мне кажется, никто не может с полным основанием назвать себя состоявшимся репортером, пока не побывает в нескольких местах. Можно, конечно, побывать хотя бы в одном. Но в идеале -- во всех.

В любой работе для человека, который ее работает, есть только одно существенное определение -- "свой кайф". Нет людей, которые работают ради денег. Если есть -- это не люди, это животные. Живут, что бы жрать. А что бы жрать -- зарабатывают деньги. И все остальное несущественно. Самое несущественное -- это то, что они говорят в свое оправдание. Дело в том, что я давно понял, что нет такого понятия, как "философия". Тем паче нельзя это назвать "наукой". Философия -- это словоблудие, которое умными словами призвано оправдать действия человека и, в конечном счете -- его существование, modus vivendi et operandi, смысл его жизни. Мне интересно, вот Кант, Кьеркегор и еще какой-нибудь Шопенгауэр -- они понимали, что не создают смысл жизни всего человечества, а просто оправдывают свое существование здесь и сейчас??? Как говорили в моем панковском прошлом -- "они просто мажутся". То есть -- "отмазываются". Они просто всем объясняли, что именно они живут правильно, потому что -- и дальше фолианты, толмуды и тома сплошного словоблудия, софистики и схоластики, в которой не только сам черт, там сам БГ ногу сломит.

Но, возвращаясь к теме: в любой профессии существует только одно определяющее понятие -- "свой кайф". Именно это и есть то, что заставляет человека заниматься своим делом. Он может удовлетворять таким образом свое тщеславие. Он может быть просто трудоголиком, который работает двадцать пять часов в сутки восемь дней в неделю, лишь бы забыть, что ему жена изменяет и дети его презирают (для современной отечественной науки --практически вечный двигатель),.. Но вполне естественно, что большинство людей работает потому, что нашли свой кайф.

В журналистике это абсолютно так же. Кому-то просто нравится чувствовать себя "близким к власти", и они занимаются официозом. Кому-то нравится просто тематика занимаемой в редакции ниши. Типа, научных обозревателей, которые счастливы, когда простыми популистскими (или "популяризаторскими"? Короче, популярными) словами объясняют очередную невразумительную разработку глоссолалия-говорящих ученых.

Так вот. Репортер по определению не может быть камнем, под который никакая вода, кроме пеннной струи мочи случайно проходящего алкаша не течет. На этом пока и закончим. И зайдем с другой стороны. "Избушка-избушка, повернись к лесу передом, ко мне задом, расставь ноги и немного нагнись"...

Как представляют Иркутск (в более полном смысле -- Сибирь), всем известно: это дикий край, куда план ГОЭЛРО не дошел и в обозримом будущем вряд ли дойдет (хотя шестидесятник-раскольник Евтушенко что-то и накарябал про Братскую ГЭС, это наверняка глюки вследствии приема злых бурятских мухоморов), где по улицам глухой деревни Иркутск бродят непуганные никем медведЯ, мужики в овчинных тулупах на голое тело пьют самогон мятыми алюминиевыми кружками, а закусывают сырым омулем и копчеными хвостами байкальской нерпы. Еще есть, конечно, буряты, но там различия чисто умозрительные: эти аборигены пьют тарасун, закусывают саламатом, а ходят все исключительно с шаманскими бубнами и буддийскими халатами на голое тело.

Этот красочный пример приведен исключительно для того, что бы соизмерить пропорции -- примерно так, как думают "центровые" о Сибири, иркутяне себе представляют себе некоторые окраины собственного областничества. Это золотое Бодайбо, дикий соболинный Ербогачен и, наконец, сладкое, волнующее, эрегирующее слово для любого выездного журналиста -- ТОФАЛАРИЯ.

Есть, видимо, внутри профессии свои ранги и ранжиры. Типа, для "официалов" это будет звучать как: "А ты с губером бухал?" Если нет -- отсоси и отползай под шконку. Ты не реальный пацан, а так, чмо задристанное и обчуханное.

То же самое для репортеров. Когда они начинают рассказывать, как были первыми на падении самолета (благо, их у нас в околодке падает, как пьяных на быходе из пивнухи), их более продвинутые собратья по цеху так вежливо переспрашивают: "А ты в Бодайбо не бывал? Драгу видел?" И все. Сразу понятно, кому отсасывать и отползать.

Беда в том, что тревел-журналистика -- жанр сугубно прикладной, узкопрофильный и малорентабельный. Практика показывает, что большинство тех, кто им занимается, имеют дипломатическое образование и нигде не указываемую принадлежность к "конторе". Зато "экзотик-туры" сейчас все больше и больше пользуются ажиотажным спросом. Сказать "Я был в Египте" сейчас все равно, что сказать "Я в выходные на дачу сгонял и выходные простоял раком над грядками с огурцами". А вот Ербогачен...

Через полтора часа у меня поезд в Нижнеудинск. Оттуда вертолетом -- в Тофаларию. Что я о ней знаю? Да то же самое, что "центровые" об Иркутске. Там пьяные и низкорослые эвенки гоняют на карликовых конягах, выпасая стада диких олешек. Питаются ягелем и солониной. Дефки, страшные раскосые тофки, спят и видят эротические сны о пополнении и разнообразии генофонда, поэтому очень неадекватно реагируют на заезжих с Большой земли. "Огненная вода". Стойбища. Охотничьи байки. Расколодка и строганина.

До поезда остался час. Я вернусь и рассказу, как оно там на самом деле. Но когда меня спросят Отцы-репортеры, основатели жанра, я смогу ответить, какой на вкус "тугунок", эндемичная рыба на берегах Тунгуски, Угрюм-реки Шишкова, какого цвета золото горной выработки в Бодайбо, и каковы на самом деле страстные эвенкийские девушки в Алыгджере, Тофалария...