Вообще-то я сторонник медитативной неторопливости. Так сказать – ламинарного течения жизни и философского к ней подхода. Прежде чем что-то сделать долго думаю – а стоит ли? И часто решаю забить на все и предаться привычной созерцательности. Поэтому события того судьбоносного дня чем дальше, тем стремительнее выходили из под контроля. Я напоминал себе какашку, засасываемую в воронку спущенной в  унитазе воды.

С четырех до шести наступил катарсис. Легкая такая агония. Меня водворили в палату и сообщили: «Операция сегодня. Во сколько – хуй его знает. Жди, тебя предупредят за десять минут. Будь готов.» И наступило самое омерзительное время во всей этой эпопее с окаянным отростком – тоскливое и безвыходное ожидание, когда придет хирург, здоровенный мужик с тупым зазубренным скальпелем в волосатых руках, в некогда белом халате, грязном и мятом, с плохо застиранными пятнами крови и, дыша густым перегаром медицинского спирта, громко и фальшиво запоет «битлов»:  «Roll up! Roll up for the magical mystery tour!!!» А я ему тоненьким дрожащим голосочком подпою: «Скоро рассвет, выхода нет…»

Я не боялся операции – глупо бояться того, чего ты не увидишь, не почувствуешь и вообще где ты будешь присутствовать только формально. Раздражала необходимость ждать – хотелось поскорее закончить этот постыдный балаган и потом уже на правах «раненного на колчаковских фронтах» держаться за живот, как беременная при угрозе выкидыша, делать страдальческое лицо, оглушительно скрипеть зубами при каждом движении и прочим образом спекулировать на своем бедственном положении и наживать капитал сочувствия и утешений. Ждать этого светлого момента было невыносимо…    

Поэтому когда в дверь заглянула родная сестра мимосердия, я испытал облегчение, которое чувствует человек с трехдневным запором после клизмы, восседая на унитазе.

-- Корк? – на всякий случай переспросила она и буднично сообщила, -- Пошли на операцию.

-- Кеды одевать? – зачем-то тупо спросил я.

-- Ну не босиком же! – удивилась она.

-- Откуда я знаю… как у вас тут на расстрелы водят, -- неожиданно даже для себя ляпнул я.

Шагая за ней, как телохранитель, на шаг сзади и правее, я вдруг впал в тяжелую раздумчивость, которая непосредственно самого процесса потрошения никоим образом не касалась. Есть у меня такая странная особенность думать об отвлеченных вещах в самый неподходящий момент.

Медсестра выглядела вызывающе. Это была платиновая блондинка ростом с Дюймовочку, с обтянутыми грамотно подогнанным халатиком теми самыми формами, которые у любого нормального мужика в возрасте от пубертатного до простатитного вызывают непроизвольное обильное слюноотделение. У нее были огромные василькового цвета невинные глаза и пуритански-блудливое выражение личика – сочетание, которое отшибало все мысли, кроме одной: немедленно затащить ее под ближайший пыльный фикус и начать грязно лапать.

Но думал я вовсе не об этом. Мне пришла в голову мысль, что подставлять ее пациентам мужского пола – это тщательно просчитанный бригадой больничных психологов ход, что бы мужики, существа, как известно, слабые, впечатлительные и склонные к обморокам и истерикам, не боялись следовать за этой попкой в операционный блок, думая о чем угодно (о, Господи, тоже мне, бином Ньютона –о чем!), только не о предстоящей мясобойне.

«Интересно», -- думал я, -- «А женщин в отделении на операции тоже водит двухметровый жгучий блондин с черными очами и тесным халатом, не сходящимся на бычьей шее и волосатой груди, рельефно обтекающий его лепную мускулатуру кариатиды». (Примечание для эстетов лингвистики – я знаю, кто такие «кариатиды»).

На полпути в оперблок, у поста дежурной медсестры, возникло неожиданное препятствие, в следствии которого я был уязвлен врачебной терминологией до глубины своей ранимой души поэта. Задержавшись у поста, Дюймовочка спросила у дежурной:

-- Ну что, все готово? Можно подавать?

«Меня?!! Целую Вселенную, в которой раздается музыка сфер?!! Неординарную личность с ярким парадоксальным мышлением?!! Подавать?!! Как комплексный обед в дешевом ресторане?» -- негодовало мое раздутое, как в тот момент мой же аппендикс, эго. Но возмущение было перебито их очередным психологическим этюдом, вновь погрузившим меня в болото бесплодных раздумий.

-- Кто его осматривал?

-- Ирина Викторовна.

-- А кто будет оперировать?

-- Ну, видимо САМА Ирина Викторовна! – при чем последние три слова были сказаны таким тоном, что, если я не последняя скотина, то должен был немедленно преисполниться благодарности к судьбе, что попал в столь надежные руки высокого профессионала пинцета и скальпеля.

Вместо этого я тяжело задумался – не является ли эта миниатюра давно отрепетированной и происходящей при каждом следующем предоперационном больном – тот же тон, так же произнесенное при включенном капслоке слово «САМА (САМ)». Меняются только установочные данные дежурного хирурга. Наверное, должно здорово успокаивать больных. Нет, в самом деле, представляя себе операцию в те самые два мучительных часа, которые я провел в палате, я уже подготовил себе реплику, которую собирался произнести, неловко карабкаясь на операционный стол: «А хирург трезвый? Ну, тогда я спокоен…»

Оказалось, что Ирина Викторовна в этот момент осматривала кого-то там еще.

-- Можешь идти в палату, подождать там, полежать. Я тебя позову, -- предложила Дюймовочка, лаская меня такими взглядами васильковых глаз, что я уж было подумал, что она и сама со мной полежит. Типа, что бы не очень нервничал. Однако я гордо сказал:

-- Возвращаться плохая примета.

Однако когда мы с Дюймовочкой все-таки дошли до оперблока, мою гордыню ждало еще одно испытание. В предбаннике она кивнула мне на кушетку, дала халат и сказала:

-- Одевай халат, полностью раздевайся (именно в такой последовательности), надень бахилы. Одежду я унесу в палату.

Халат надевался спереди а на спине завязывался на вязочки. Я влез в него и стал под ним суетливо обнажаться. Дюймовочка тем временем листала мою карту и нейтральным тоном заметила:

-- У тебя скоро день рождения…

«И я все таки надеюсь его отпраздновать», -- хотел добавить я, но в тот данный момент такими вещами шутить почему-то не хотелось. Я аккуратно сложил «гражданскую» одежду на кушетку, напялил бахилы и встал перед ней, выпрямившись во весь свой гигантский рост – рядом с ней это было не трудно. Она меня еще раз оглядела и сказала:

-- Ну, иди. С Богом.

-- Спасибо, -- небрежно ответил я и пошел вдоль по кишке коридора, ступая легкой, независимой походкой человека, которому на все плевать с телевышки. И тут с ужасом понял, что, если она глядит мне вслед, то видит вовсе не «независимую походку человека, которому на все плевать с телевышки», а мелькающую в разрезе чертового халата мою голую тощую задницу.